Старик и остров

Волна билась о черный борт с той унылой методичностью, с какой Старуха ежедневно чистит треску. Вода давно утомилась бы этим занятием да сглотнула надоевшую за долгие годы шняку, кабы сами шняки ей глотать не надоело. Сколько судов переварило в своей утробе холодное море, сколько их отправили на дно люди – никто считать не брался. Безвестные кости кораблей покоились в глубинах или отрыгнутые волной выветривались на скалистых берегах. Так и Старик – жизнь выплюнула его на кильдинскую скалу, прикрывающую неприветливые гранитные глыбы берега от северных ветров.



Он знал мир – большой, просто огромный мир северных морей. Родом с Онеги, он не мыслил себя без соленого воздуха – лишь едва начинало греть солнце, ходил на Мурман зуйком и «вешняком». Бури, обморожения, цинга, приветливые карелы и лопари, большая деревня Кандалакша, угрюмая Териберка, шумный Вардэ, текущие ледяной весенней водой шняки, как щепки бьющиеся о скалы - это было привычно. Всегда привычно. Не было того, что есть у сегодняшнего молодняка – рассуждений, политических взглядов, - не было даже желания выдвинуться. Просто так надо было. Надо было кормить мать и сестру, ведь отца взяло к себе море. Это было у Святого носа. Очень давно. Долгими зимними ночами он слушал тихое пение матери, сопровождаемое едва уловимым шуршанием нити, пронизывающей грубую ткань. Песни были всё грустные. Сейчас он слышит их в мелодиях северного ветра, словно сами песни превратились в нити, пронизавшие всю его однообразную жизнь, всецело отданную морю. Оно забрало отца и сына. Оно не хочет забирать его самого. Оно так же равнодушно выпустило когда-то из плена своих вод остров, как наглый остроугольный сланцевый перст торчащий у входа в Кольский залив на фоне вальяжных покатых гранитов материка. Даже сама поверхность плато острова, восставшего из моря отвесными скалами, словно копировала узором своих сопок узор волн, - прибой, идущий с далекого Севера. Старик и раньше бывал на Кильдине, помнил теплый прием немногословных Эриксенов. Немногословных из-за очень скудного знания русского языка. Впрочем, что у бар и образованных интеллигентов могло вызвать улыбку или смущение курьезной ситуацией, поморских парней не смущало ничуть. Немногие из них тараторили без умолку. Не приветствовалось это. Не солидно. Немногословны были повидавшие годы скалы. Только песни ветра и шум волн на все голоса озвучивали мир – подобно мыслям, скрытым за пристальным взглядом в никуда. В серую мглу, сквозь скользкие камни. Как отличался сдержанный во всем Мурман от далекого устья Онеги, от земель и болот архангельских, которые постепенно превратилась даже не в сон, а в воспоминание о сне. Кольский берег кипел жизнью. И как редкое солнце расцвечивает море и огромные граниты немыслимыми красками, как краткое лето преображает тундру в пульсирующий многцветьем ковер, как манит к себе широкое устье Климковки и прозрачные воды бурливой Типановки с резвящейся в них семгой, так зовет к себе теплом человеческий дом, появившийся на вспененных камнях берегов. Так возвращаешься с Кильдинской салмы, где выметывал яруса, - приветливо в любую погоду смотрит на тебя Петропавловская часовня в Малом Оленьем. Пол пути разменяли – скоро покажется неумолчный водопад, может кто на поездницах сеть тянет, затем белые церкви и метеостанция – растет Териберка, купцы строят пристани, закупают пароходы, пролегла линия телеграфа. Вот наконец небольшой крепкий дом, такая же крепкая круглолицая хозяйка на сносях, одетая в широкие штаны и мужнину рубаху, привычным жестом разделывает улов. Хорошо, растет помощница: вон она, мелкая, но очень деловая и чуть высокомерная вышагивает по двору с небольшим, но свежим удоем. Мальчишка ходит в школу при церкви, но под вечер его не видать - не иначе унесло любопытную ватагу к факториям. Возвращаются с промысла другие лодки, ёлы, боты.

Первая мировая и интервенция почти не тронули ставших родными берегов – и немцев, и англичан интересовали дороги на Москву – горло Белого моря и Кольский залив. Сложно сказать, радость или беду принесла в северный край революция. Просто все изменилось. Хуже ли, лучше ли – старик уже не понимал этого. Строились больницы и школы, закрывались церкви и даже растащили библиотеку Лиллье, - великого териберского романтика, воспитанного на идеалах Просвещения и Французской революции, которому судьба уготовила участь стать русским купцом.

Младший сын вступил в кильдинскую артель и забрал с собой стариков. Дочь давно уехала в Колу, пережила интервенцию. Старший сын подавал большие надежды – он рос в ограничении, но не в нужде, его тянуло к знанию, до блеска в глазах манила океанская синь. Но море решило навек связать с ним свою судьбу. Оно всегда забирало себе лучших.

Вечерняя дымка собралась в низкие облака: равнодушно дрейфовали они мимо Трех сестер в сторону Чеврая. Где-то у Черной речки затявкали песцы – молодое кильдинское племенное хозяйство совсем недавно принесло первое потомство. На скалы неслышно ступала августовская ночь, притих даже неумолчный прибой. Лишь где-то далеко гудел, спешил домой трудяга мотобот. Скотину согнали во дворы. Старик, словно призрак прошлого, подобный медленно, но верно выходящим из моря камням-Сундукам, последним направил свое утлое суденышко к пологому берегу прозрачной бухты. Над поселком стоял привычный запах рыбы – минуя его Старик направился дальше, к Могильному озеру, не дающему покоя ученым, к ступенчатым склонам, некогда ярус за ярусом отпускаемым океанской стихией, в запах сырого сена и клевера. Удивительно, но на острове почти не рос олений мох, зато удивляло разнотравье – ромашки, иван-чай, даже королевский золотой корень. Закрыв глаза можно было перенестись в детство. Вот в чем состоит чудо. В том, чего вроде и не вернуть, а вроде и можно. Это гораздо сложнее постичь, чем серый котел Могильного - там, далеко под ногами. Что необычного в том, что в озере три слоя воды - пресная, морская и тухлая, - ведь остров поднялся из моря. Что особенного в том, что треска Могильного поменяла свои формы – вкус-то она не поменяла. Водопад на высокой скале, когда поддувается ветром снизу, течет вверх – куда интереснее зреть движение, повернутое вспять. И за этим «вспять» начинается «сызнова». Как с тем же Могильным – не всегда носило оно это имя. Больше века минуло, как англичане спалили рыбацкий стан Соловецкого монастыря. Но люди вернулись на берег. Норвежцы - «Кильдинский король» Эриксон первым начал заново укрощать эту непокорную землю. Его потомки жили на острове по сей день. Там, на материке, в тундре, если идти по Зарубихе, есть вытянутое вдоль скал Ивар-озеро. В честь какого Ивара названо оно? Какого норманна, каким северным ветром занесло в лопарскую каменную тундру?

Старик не заметил, как в домах зажглись огни, - люди еще не привыкли к такому новшеству, как электричество, и по старинке оттягивали момент включения освещения. Старина Кильдин встречал новую эпоху. Дело шло к полуночи и Старик отправился к людям. Завтра утренний ветер разбудит волну и разорвет тучи – это чувствовала своими уставшими суставами Старуха. Все встанут спозаранку: сын, потому что надо повышать уловы колхоза, которые никак не хотели повышаться, его разбудит жена, а может и запах горячей еды. Старик со Старухой поднимутся рано по привычке - так они прожили всю жизнь у самого синего моря. Будет солнце, надо сушить сено. Лишь ребятишки останутся нежиться, радуясь последним теплым дням и последним лучам солнца, которое осенью уйдет за горизонт. Им еще предстоит взращивать и поддерживать Остров, строить новую жизнь, изучать медуз Могильного, бесконечно ловить рыбу, гулять под водопадами к камням-Сундукам, которые словно пушкинские тридцать три богатыря чудным образом оказались на берегу после отлива, по прихоти вздувшегося бурливого моря.

И только Время знало, какой резкий поворот в судьбе ждет Остров через недолгие пять-десять лет. Как будут выселены и песцы, и люди, будет строиться новая блестящая цивилизация и какой конец ждет эту новую цивилизацию. Как вспомнят затем песцов, людей, Сундуки и Могильное с треской. Но Время было равнодушно, как и море. Оно играло в повторения, в циклы, уныло методично шлепая своей волной о борт человеческого Ноева ковчега. Оно возвращало детство островам и старикам. Оно отнимало, но и дарило новую судьбу. Впереди у Кильдина, гордо пробороздившего холодные воды, было много событий. Перед Стариком была вечность.
18.06.12

Мария Зуева для www.karelia-life.net